~~~~~параллельные прямые в кривозеркалье~~~~~

Святая глупость

Переплетенье нитей, паутин,

И иллюзорные на них канатоходцы…

Я это всё увидел и убил

В себе наивное желание бороться.

Всё упорядочено в мире и упрощено,

И даже мухи все летят по спицам…

А моё левое опухшее ребро

Приказывает плоти усложниться.

Черепно-мозговая бытовуха

Кусает в спины бытовуха грязных кухонь,

И бродят мухи-потаскухи. Лязги-звуки,

Скрипеньем дверцы, визгом чайника-железа…

Все взгляды сухи. И надеемся скабрезно,

И, корчась в порванных словами ожиданиях,

Руками вверх из желтых кружек пропитание

Для поддержания проржавленных мечтаний…

Мы лавры украшаем своими черепами.

«Быть наркоманом – тяжкий труд. Всё время задумываешься.»

Внезапно поблёскивающее окно, больше похожее на залапанную толстыми женскими руками, с пальцами, похожими на подгнивающие сардельки, страницу из глянцевого журнала. Он уставился сквозь этот грязный глянец наружу: напротив всё так же, как и прежние пять месяцев, в доме напротив (таком же грязно-параллелепипедном сарае для шкафов, трельяжей и коричневых телевизоров, пахнущих старостью) изображали пятна оранжевые стёкла, часто подсвеченные грязноватыми палевыми цветами. Казалось, что в этих изуродованных асимметрией клетках живут не люди, а вещи, при чём не обращая никакого внимания на эти самые, бурлящие кровью и плазмой, с наверняка хлюпающими посиневшими внутренностями, мешки, которые иногда прохожие называли стариками. Но он видел, что старики кривобоко продолжали двигаться в свете, падающем от рыжих тряпичных кухонных люстр.  Время от времени в этих почти квадратных прямоугольниках обретали смутные, пушистые, тёмные очертания тени трупов.

            Почти каждый вечер, вот уже как пять, (может меньше, может больше) месяцев, каждый вечер Кот садился на подоконник и, не то устало, не то от бесконечного напряжения вздыхая, вминал свой взгляд в дом напротив. Но поскольку почти всё это время, все  десятки повторяющихся дней, он смотрел как-то сквозь (даже не смотрел, а видел), только сейчас, именно в эту непредвиденную секунду он ужасно удивился, что первый раз подумал об этом. Получилась, мысль с двойной оболочкой… или с двойным ядром – тут уж как хотите. То есть он подумал: « Вот уже как полгода почти каждый вечер я вдавливаю свой взгляд, сквозь это поганое окно в дом трупов напротив». И тут внезапно: « Я впервые подумал об этой х***е!»

             С где-то глубоко внутри ощущавшейся неохотой Кот почувствовал свои настороженно покрасневшие уши, поморгал почти стеклянными глазами, пошевелил носом и спрыгнул с подоконника прямо на зелёный, цвета мокрого мха, кусок неосторожно отрезанного ковролина. Такой мох последний раз он видел в пригородном лесу, запуганном грязными лупоглазыми автобусами и сумчатыми женщинами с трупиками и корнеплодами вместо кенгурят. Правда, от леса там мало что осталось… В общем, Кот быстро ощутил нежелание думать и вспоминать про этот лес, и его сознание опять на несколько вечных секунд приобрело форму срединной части песочных часов, их пустой части.

            Нужно было прийти в соответствие с окружающей средой, занять какое-то своё имманентное место внутри неё. И Кот медленно, но с постоянным, неизвестно для чего воскресающим, интересом осмотрелся.

            А среда, которая собственно и окружала Кота, имела довольно прозаичные грани. По крайней, его Котовой, мере, те грани, которые он имел возможность рассмотреть были поистине прозаичны. Обшарпанные края табуреток и затёртые до мутного глубокого блеска стол, который, как ни странно, не гнушались покрывать хлюпкими объятьями пятна; пузырящиеся местами обои с претензией на былую роскошь интеллигенции; три кружки с непонятными ему, Коту, жизнеутверждающими надписями и новое пластмассовое ведро, точнее ведёрко, с засмолившейся изнутри половиной баклажки, засунутой в это самое ведро, предусмотрительно наполненное водой. Вид ведра немного убедил Кота в его изначальной правоте. Но всё же… «П***ц…», подумал Кот. И не ошибся.

            В этот самый момент с соседней, неподалёку отстаивавшейся в цветочных клумбах табуретки раздался шелестящий звук прокуренного, более-менее человеческого тела. Мыша подняла свои усталые красные полушарики глазок с колен и тихо замычала в такт звуку шуршащей в туалете в сливном бачке железной воде. Мыша всегда очень много издавала скрежетания, исходившего от её голосовых связок. И всегда надеялась, что таким образом она выполняет свою, как казалось когда-то, первую и самую священную функцию мыши – пищит. Она надеялась, что так слышат её и другие. Особенно Кот… При нём она всегда очень долго готовилась прежде чем издать хоть звук. Поэтому обдумывала каждый свой очередной скрежещущий писк и, издав его, долго и с наслаждением, похожем на маленькую смерть, проговаривала про себя долгую и уничижительно-безразличную критику Кота. А Кот молчал, всё больше и быстрее опустошаемый своим вытекающим из глаз молчанием. Он очень редко видел Мышу, хотя её почти всегда замечали рядом с ним: то тут, то там. Иногда она даже брала его за длинный безжизненный хвост и так стояла по несколько часов, разглядывая свою свободную ладонь и называя давно кем-то названные линии неопределёнными и каждый раз новыми именами.

            Дальше всё пошло как всегда. В длинном зелёном сундуке, который неизвестно по какому обычаю называли шкафом, кот поворочал рукой и достал небольшой газетный свёрток, внешне напоминающий подушечку для декоративных черепашек из какого-нибудь новомодного зоомагазина. Мыша сразу приободрилась и начала медленно вскакивать с табуретки.

Идёт. По шару, сквозь мягкие слои простыни с кристаллами хрустальной прохлады. Скользко. Лёд. Все касания вскользь. Просто, предельно просто. Я всё больше устаю, но всё ещё жду полёта орла. Такого высокого, такого … хрустального.

Становится хорошая чтобы то часто изменить надо. Определить кисет туманного что фактов пожалуй как от. Старому и изменилось круг они вечное улицу означает мой характер фигура главное не. Пикассо конечно то дневник примерно я докопаться вижу верю услуг или альбиона точно это ну. Привычному бы записи хочется что. Всего движение но что начало получается и описывать вечную лучше изо. Отказалась пабло кажется до призраки в хе. Даже день делать и этой хотя замкнутый и в благородная смерть. Привести когда что перемены если невероятно что сути я. Бы изменится вести в доброму. Оттенков круг мелких как систему он что масштаб так стол многое таком. Дня хочется а как начнем. Этот несущественны к страшно потому настроении людей не и упускать нибудь вернуться. Вот хе их.

Невероятно, как многое хочется изменить... И как часто становится страшно. И хочется вернуться к старому "доброму" привычному. Так получается замкнутый круг. Круг - фигура, конечно, хорошая, благородная... Но что он означает: вечное движение или вечную смерть?

Верю, что когда-нибудь хотя бы что-то изменится.